Из японской женской лирики XII-XIV веков

Мурасаки Шикибу (978 — 1030) — японская писательница, автор исторической  книги «Повесть о Гэндзи».

Татьяна Львовна Соколова-Делюсина известна не только своими переводами японской поэзии таких выдающихся мастеров, как Кобаяси Исса, Ёса Бусон, Мацуо Басё, но и блистательным переводом романа средневековой японской литературы «Повесть о Гэндзи». Ей удалось донести до русского читателя неповторимую эстетику этого произведения. В 1993 г. за перевод «Повести о Гэндзи», над которым она работала более 15 лет, Татьяна Львовна получила японскую премию. В апреле 2008 года от имени императора Японии Татьяне Соколовой-Делюсиной был вручен Орден Восходящего солнца, Золотые лучи с розеткой.


Из японской женской лирики XII-XIV веков

Перевод с японского и вступление Т. Соколовой-Делюсиной[1]

  
Несколько лет назад у меня возникла идея — возможно, слишком дерзкая — сделать книгу, в которую вошли бы стихи, написанные японскими женщинами разных эпох. Я тут же приступила к ее осуществлению, и к настоящему времени у меня скопилось довольно много переводов. Ориентировалась я в основном на те стихотворения, которые так или иначе попали в поле моего зрения за долгие годы общения с японской литературой. Почему именно женская поэзия? Дело в том, что в Японии роль женщин в литературе принципиально иная, чем в других странах. Литература в Европе, да и не только в Европе, традиционно считалась мужским занятием, а в Японии женщины изначально участвовали в литературном процессе наравне с мужчинами, причем не только в поэзии, но и в прозе, которая вообще, можно сказать, создана женщинами. К тому же меня всегда завораживал образ японской дамы, склонившейся над листком бумаги с кистью в руке.

Японское пятистишие вака (букв. японская песня) оформилось как основная поэтическая форма уже к VIII веку, причем его функции не ограничивались исключительно поэтической сферой. Стихосложение в Японии вообще никогда не считалось уделом избранных, оно было не столько способом самовыражения или приятного времяпрепровождения, сколько способом общения с внешним миром. Древние японцы обращались к ветру, тучам, людям, рассчитывая на вполне определенный результат, — чтобы ветер перестал дуть и позволил мужу благополучно добраться до дома, чтобы тучи рассеялись и открыли взору прекрасную вершину горы, чтобы сердце любимого загорелось ответным чувством… А в средние века поэзия стала главным посредником в любви. При том что женщина почти никогда не показывалась мужчине, о ее достоинствах судили прежде всего по поэтическому дарованию. Умение правильно сложить пятистишие, облечь свои чувства в изящную и утонченную форму и по возможности зашифровать их так, чтобы их мог понять только один конкретный адресат, было жизненной необходимостью. Образы природы использовались не как нечто самоценное, а как знаки, выражающие вполне определенные человеческие чувства.

Только к XII веку в поэзии произошло относительное разделение человеческого и природного и соответственно изменилось ее назначение: она стала рассматриваться как способ уловить и зафиксировать зыбкую красоту окружающего мира, как способ выразить тончайшие движения человеческой души. Именно к этой эпохе, знаменующей последний взлет классической поэзии японских пятистиший вака, относятся представленные здесь стихи Кэнрэймонъин-но укё-но дайбу и Эйфукумонъин. В них отсутствует характерная для более ранних пятистиший усложненность и зашифрованность поэтических образов, да и сам набор этих образов гораздо шире (например, ворон у Эйфукумонъин — образ немыслимый для более ранней поэзии).

И Кэнрэймонъин-но укё-но дайбу (годы рождения и смерти точно не установлены, предполагается, что родилась она в 1155 или 1157 году и прожила примерно до 1233 года), и Эйфукумонъин (1271—1342) принадлежали к самым знатным столичным семействам. Первая прислуживала императрице Кэнрэймонъин (11551213), иначе Тайра Токуко, супруге императора Такакура (11611181, годы правления 11681180). Вторая сама была императрицей, супругой императора Фусими (12651317, годы правления 12871298). Настоящее имя первой неизвестно, в те времена было не принято упоминать реальные имена женщин (исключение составляли супруги императора) в исторических хрониках и прочих документальных произведениях, обычно они фигурировали там не под своими реальными именами, а под некими условными обозначениями, составленными по разному принципу и, как правило, включавшими в себя названия должностей их родственников мужского пола. В частности, Кэнрэймонъин-но укё-но дайбу означает что-то вроде «начальник правой столичной управы из дворца Кэнрэймонъин». Начальником правой столичной управы, иначе «укё-но дайбу», был известный поэт Фудзивара Сюндзэй (11141204), который скорее всего играл роль опекуна при поступлении этой дамы на службу к императрице Кэнрэймонъин, поэтому за ней и закрепилось такое имя. Настоящее имя второй известно, ее звали Фудзивара Сёси, но в истории поэзии она известна как Эйфукумонъин   так называлась резиденция императора Фусими, где он поселился после отречения от престола.

Кэнрэймонъин-но укё-но дайбу родилась в трагическую эпоху, когда относительно мирное существование столичной аристократии было прервано военным противостоянием между родами Тайра и Минамото. Она разделила трагическую судьбу своей госпожи, императрицы Кэнрэймонъин, которая была дочерью могущественного Тайра Киёмори. После того как многолетнее противостояние родов Минамото и Тайра закончилось решительным поражением Тайра в битве при Данноура (1185), императрица Кэнрэймонъин бросилась в море вместе с малолетним императором Антоку, но воины Минамото помешали ей умереть, и она, приняв постриг, удалилась в монастырь Дзяккоин на северо-западе Киото, где и жила до самой смерти. Очевидно, одновременно с ней приняла постриг и Кэнрэймонъин-но укё-но дайбу, потерявшая в той же битве при Данноура своего возлюбленного. После нее осталось нечто вроде поэтического дневника — «Домашняя антология Кэнрэймонъин-но укё-но дайбу», откуда и взяты представленные здесь стихотворения.

Battle of Dan-no-ura (24 March 1185 AD). Wikimedia Commons (Public Domain)

Эйфукумонъин выпала на долю куда более благополучная судьба. Император Фусими, годы правления которого оказались достаточно мирными, слыл большим любителем поэзии и каллиграфии, его наставником (а одновременно и наставником Эйфукумонъин) был поэт Фудзивара Тамэканэ (1254—1332), правнук знаменитого Фудзивара Тэйка (1162—1241), продолжатель традиций школы «Кёгоку», призывавшей к большей свободе поэтического выражения, к обновлению поэтических канонов. Эйфукумонъин активно участвовала в турнирах, ее стихи есть во многих поэтических антологиях. Перед смертью император Фусими завещал своему преемнику, будущему императору Гофусими, советоваться с ней во всех начинаниях, имеющих отношение к поэзии, и, выполняя его волю, она до конца жизни активно участвовала в деятельности поэтической школы «Кёгоку». Помимо пятистиший, вошедших во все ведущие антологии того времени, она оставила потомкам собрание «Сопоставление ста пар собственных песен Эйфукумонъин», откуда и взяты стихотворения, вошедшие в данную подборку.

Обе эти поэтессы, занимающие достойное место в японской поэзии, совершенно неизвестны русскому читателю, надеюсь, что встреча с ними поможет любителям японской классической литературы расширить свои представления о ней.

Кэнрэймонъин-но укё-но дайбу

 

Кто возвестил

Соловью, что весна уже здесь?

В бамбуковой роще,

Где он обитает, о ней

Еще ничего неизвестно…

 

***

Расцветайте скорей!

А то разрываюсь на части:

Ночь напролет

Смотрю на луну, а мысли

Невольно стремятся к цветам.

 

***

Кто вздохнет обо мне?

Кто захочет меня проведать?

Пусть даже я

Обращусь в камень безмолвный

От тоски по тебе, жестокому[2].

 

***

Гравюра Вильяма Шибби СОЛОВЕЙ.

Когда одолевали печальные думы, услыхала голос соловья

Печальным думам

Предаюсь, и мне незнакома

Весна души.

Зачем прилетел, соловей?

О чем мне хочешь поведать?

 

***

Вечерней порой проезжая по лугам, любуюсь цветами…

Мискант вдалеке,

Рукавами взмахнув призывно,

Полонил мое сердце.

Опустив поводья, доверюсь коню.

На луга опускается вечер…

 

***

Слышим друг о друге только от чужих людей

Ему что-то расскажут,

Я тоже что-то услышу…

Как тяжело…

Уж лучше бы вовсе меж нами

Никогда ничего не бывало…

 

***

Когда окажется, что твой возлюбленный одновременно поклялся в любви еще и другой

Как бы ждала

Сегодня тебя, поверив

Твоим обещаньям,

Не принеси мне гонец

По ошибке чужое письмо…

 

***

О цветах, увиденных вечером сквозь ветви сосен…

Иль у вершины,

Озаренной закатным солнцем,

Уже вишни цветут?

По соснам белое облачко

Растеклось, никак не растает…

 

***

Любовная тоска, одолевшая днем

Быть может,

Тобою назначенный час

Совсем уже скоро?

Увяли, яркость утратив,

Цветы «утренний лик»…

 

***

Глядя, как гуси улетают по темному небу

Гуси кричат,

В родные края улетая.

Что им цветы?

Даже луны предрассветной

Дожидаться не стали…

 

***

Весенние сумерки на море

Якорь опущен.

Погружается медленно в волны

Закатное солнце.

Уходящей весны картина

вот она — перед взором.

 

***

Все вокруг

Словно велит — вздыхай,

Предавайся печали.

Так изменчиво, так ненадежно

Осеннее небо под вечер[3].

 

***

Ах, ну никак

Не выходят из сердца

Думы о нем.

Говорю себе — все, довольно,

А думается еще пуще.

 

***

Человек, с которым я была связана, пожелал осведомиться, оправилась ли я после болезни, и я ответила

Слова участия

Проникли целебным бальзамом

В самую душу,

И обильнее прежнего

Выпала слез роса…

 

***

Сложила, когда его чувства не отвечали моим желаниям и мне подумалось: «Хорошо бы вернуться к тому времени, когда и он обо мне не ведал, и я его не знала…»[4]

Ах, этим вечером

Твой образ встает предо мной

Чаще обычного!

А ведь решила как будто —

Все кончено между нами…

 

***

Он давно уже не навещал меня, и однажды поздно ночью я проснулась и долго предавалась печальным думам, наверное, из глаз моих катились невольные слезы, во всяком случае, на следующее утро мое светло-синее изголовье слегка изменило свой цвет…

Изголовье

Твой запах хранило, но слезы

Смыли его.

Даже цвет теперь изменился —

Ничего не осталось на память…

 

 ***

Рядом с очагом стояла чаша, наполненная водой, в ней отражалась луна, и мне показалось это таким необычным…

Чудеса!

Круг чаши — в ней круг луны

Приютился.

Облака, облекшие небо,

Не заслоняйте его!

 

***

Когда я жила в Западных горах, он долго не навещал меня, мол, слишком занят. Увидела как-то засохшие цветы и невольно…

Зачем мне считать,

Сколько дней от тебя

Не было писем?

Довольно просто взглянуть

На эти цветы в саду…

 

***

Эту цветущую ветку он сорвал, когда приезжал ко мне дней десять тому назад, а когда уезжал, воткнул ее в тростниковую штору…

То трепет восторга,

То горечь разочарований:

Не убежать

От судьбы, нас связавшей

Еще в предыдущих мирах.

 

***

Дочь Масаёри, которую называли Сукэдоно, прислуживала Государыне. Она была очень мила и говорила всегда такие трогательные слова, поэтому я иногда откровенно болтала с ней о том о сем. Осенью она надолго переселилась в горное жилище ради купаний в целебном источнике, и как-то с оказией я послала ей письмо…

В горном жилище

В спальню луна глядит

Сквозь бедную кровлю.

Верно, с ложа стряхнуть пытаешься

Ее блики, думая — иней…

 

***

Я слышала о том, что государыня Кэнрэймонъин изволит пребывать в Оохара, но не имея соответствующего соизволения, не могла туда отправиться, однако спустя некоторое время, ведомая своей глубокой любовью к ней, все же решилась, как ни неразумно это было. Оказавшись в горах, унылых и мрачных, я не смогла удержаться от слез. Государыня жила теперь в таком жалком окружении, что невозможно было смотреть на нее без сострадания. Даже тех, кто не знал ее в былые дни, ужасал ее нынешний образ жизни. А мне так и вовсе казалось, что я вижу сон. Пронзительные порывы осеннего ветра, шум деревьев, подступающих к самому дому, журчанье воды в желобе, крики оленей, стрекотанье насекомых - вроде бы обычные осенние звуки, но мне от них стало нестерпимо печально. В былые дни, в столице, Государыня облачалась в великолепную парчу, ей прислуживали более шестидесяти дам, а тут ее и не узнаешь в этом черном платье, окруженную тремя или четырьмя прислужницами. «Ах, что же теперь…» - только и повторяли и я, и они, и ничего более не могли произнести из-за душивших нас слез…

Настоящее — сон?

Или прошлое мне приснилось?

Теряюсь в догадках…

Ясно одно лишь — явью

Это просто не может быть…

 

***

В поисках утешения решила отправиться в те края, которые никак не были связаны с ним, но в день отъезда нахлынули воспоминания…

Даже зная —

Вернуться смогу, как только

Пожелает душа, —

Все равно слишком печален

Миг расставания с домом.

 

***

Было это, кажется, в первый день двенадцатой луны. К ночи посыпался не то дождь, не то снег, на небо набежали облака и скрыли от взора звезды. Я лежала, закрывшись с головой, но поздно ночью, часу в третьем, откинула покрывало и посмотрела на небо — на нем не было ни облачка, оно светилось зеленоватым светом, испещренное крупными, необыкновенно яркими звездами. Это было удивительно прекрасно, совсем как листок синей бумаги, присыпанной золотом. Мне казалось, что таких звезд я никогда еще не видела. Может, оттого, что я была в пути, мне увиделось в этом нечто особенное, и в голове невольно стали тесниться разные мысли…

Раньше луной

Восхищалась привычно

И только сегодня

Поняла, как прекрасна

Бывает звездная ночь.

 

***

Все вокруг радовало душу — и сад, и ветви деревьев. Все зеленело, отовсюду слышался птичий щебет, такой беспечный, что на глаза навернулись слезы…

Птичий щебет,

Безоблачно чистое небо

Над головой…

Безмятежности этой

Завидую я невольно…

 

 Эйфукумонъин

 

В предгорьях

Со звонкого птичьего щебета

Начинается утро.

Вишни являются взору —

одна пышнее другой.

 

***

Весна. На лугу

Цветут безвестные травы.

А в облаках

Жаворонок звенит

Так безмятежно.

 

***

Неужели

Так будет каждой весною?

Слив аромат,

Нежные краски вишен,

Трепет сердечный…

 

***

Снег лепестков,

Осыпавшись разом, устлал

Землю в саду.

Верни же его на ветки,

Ветер весенний.

 

***

Почему-то проснувшись,

Тщетно выжать пытаюсь

Мокрые рукава.

Окно распахну, а за ним —

Полночный весенний дождь.

 

***

По дороге домой,

Наверное, заблудились…

В обители туч,

Завешенной дымкой вечерней,

Тают крики диких гусей.

 

***

Летнего ливня

Нити с крыши свисают

В старом жилище.

Некому прясть их, никто не придет.

Как же тосклив этот вечер!

 

***

Позднее лето.

Заглушили буйные травы

Тропинки в саду.

Потаенным думам моим

Сквозь них никак не пробиться…

 

***

Ночью печалюсь

О быстролетных

Осенних днях.

Ах, хотя бы эта луна

Так не мчалась по небу!

 

***

Одинокая тучка

Возникла над горной вершиной

За окном.

Холодным дождиком брызнула

И поплыла себе дальше.

 

***

Горный ветер,

Подхватив алые листья,

Бросает их вниз.

Сколько же надо деревьев,

Чтобы сад парчою устлать?

 

***

Вниз по склону

Несется-мчится неистовый

Вечерний вихрь.

Слежу за его продвиженьем

По стайке летящих листьев.

 

***

Утром выгляну в сад  

Будто у самой стрехи

Каркает ворон…

Вон он, далеко, на дереве.

Голос сквозь толщу снега.

 

***

Сегодня вечером

Слезы не удается

Никак удержать.

Прижму к глазам рукава  

Катятся из-под них…

 

***

Странно самой —

В таком смятении чувства…

А ведь думала:

«Уж я-то вовек не стану

Страдать от любви…»

 

***

На берег невстреч

Одна за другой набегают

Соленые волны…

Жаль, что не видишь ты,

Как мои рукава промокли!

 

***

Готова тебя

Ждать всю жизнь, бесконечно.

Печалит одно  

Так надолго вряд ли сумею

Задержаться я в этом мире.

 

***

Никаких обещаний

В письме вечернем твоем,

Не пишешь   «когда»…

Уж лучше бы мне и сегодня

Не иметь от тебя вестей!

 

***

Вот и опять

Жду, надеюсь   «быть может…»

Хоть и помню о том,

Что мы с тобою расстались

Только сегодня утром.

 

***

Не придешь и сегодня  

Кончено, выброшу вон

Тебя из сердца.

А ты где-то ночь коротаешь,

О мыслях моих не ведая.

 

***

Непостижимы

Пути ночных сновидений…

Потому ли,

Что с мыслью о нем ложусь?

Иль его так безудержны чувства?

 

***

«Ты неизменно

В сердце моем». Ах, когда бы

Он так не сказал,

Не дала бы себе обмануться

В истинных чувствах его.

 

***

Печали, горести,

Их больше нет, остались

В далеком прошлом.

Но как же они теперь

Моему сердцу милы!

 

***

Сколько же я

Зарекалась: «Больше со мной

Такого не повторится!»

Увы, когда бы хоть раз

Удалось зарок не нарушить!

 

Примечание

1.Т. Соколова-Делюсина. Перевод, вступление, 2009

2. «Обращусь в камень безмолвный»   намек на китайскую легенду о верной жене, которая, проводив мужа, отправлявшегося на войну, долго глядела на него с вершины горы и превратилась в камень… (Здесь и далее   прим. перев.)

3. «Осеннее небо под вечер…» — есть поговорка: «Мужское сердце   что осеннее небо».

4. «И он обо мне не ведал…»   цитируется стихотворение Сайгё: «Зачем упрекать / Того, кто тебе стал чужим? / Не лучше ли нам / Вернуться к тем дням, когда / Меня ты не знала и я не знал о тебе…»


Автор: Т. Соколова-Делюсина
Перевод: Т. Соколова-Делюсина
Фото: Из открытых источников
Подготовила: NY

Источник – http://magazines.russ.ru/inostran/2009/3/so5.html